**1960-е. Анна.** Утро начиналось с запаха кофе и крахмальной сорочки мужа. Мир укладывался в квадрат кухни, детский смех во дворе и еженедельную сдачу денег из его портмоне. Измена пришла не с духами чужих духов, а с крошечной, аккуратной прочерченной губной помадой на воротничке. Мир не рухнул. Он замер, как бульон в кастрюле, и тихо закипел. Сказать нельзя, уйти — немыслимо. Она стала стирать воротнички еще тщательнее, а в её вышитых салфетках появился едва заметный, яростный стежок.
**1980-е. Светлана.** Её жизнь была витриной: коктейли, кабриолет, шелк, скользящий по загорелым плечам. Измена мужа не была тайной — она стала публичным скандалом, темой перешёптываний за бокалами шампанского. Позор оказался дорогим аксессуаром, который не подходил ни к одному её наряду. Она не плакала в подушку. Она наняла самого дорогого адвоката, дала интервью модному журналу и устроила вечеринку в день подачи на развод. Её смех звенел громче всех, но в лимузине, увозившем её от своего же дома, она сняла туфли и впервые за годы почувствовала ледяной холод кожи.
**2010-е. Марина.** Измену она обнаружила в облачном хранилище, синхронизированном с планшетом мужа. Не письма, а переписка в мессенджере; не поцелуй, а история геолокаций. Как адвокат, она первым делом начала собирать доказательства. Скриншоты, распечатки, холодная ясность фактов заглушала боль, как анестезия. Они обсуждали раздел имущества за чашкой эспрессо, как деловые партнёры. Но однажды ночью, удаляя его номер из быстрого набора, она поймала себя на мысли, что самый сложный иск — это иск к самой себе о восстановлении в правах на собственную жизнь. И его ей предстояло написать с чистого листа.